Дрю Ледер пишет, что хроническая боль — это сложный опыт, наполненный двусмысленностью и парадоксами. Она может быть одновременно непосредственным переживанием и чем-то, что опосредовано интерпретациями, Для описания своего опыта люди с хронической болью часто используют метафоры, включая выделение боли как отдельного существа. «Я дал своей боли имя и зову её собакой» — написал Фридрих Ницше в 1882 году. Будучи вынесенной наружу, отделенной от личности человека, боль становится существом, с которым легче иметь дело. Но в этой ментальной операции есть риск, что метафора обретёт силу над человеком. Для Ницше боль «такая же верная, такая же навязчивая и бесстыдная, такая же забавная, такая же умная, как всякая другая собака, и я могу её ругать и вымещать на ней своё плохое настроение, как это делают другие со своими собаками, слугами и жёнами». Доктор Питер М. Лэтэм писал: «Ни один человек, мудрый или глупый, никогда не испытывал боли, если не наделял ее квазиматериализмом. Я знал многих философов, которые оценивали и порицали свою боль, как если бы она была самостоятельной сущностью».

Если боль становится отдельной сущностью, может ли у неё появиться собственный голос, и кто или что будет говорить через неё с нами? Говорит ли с нами само тело языком боли? Или это с нами говорит психика? После долгих веков, в которых тело либо механизировали, либо подавляли, желание вернуть ему голос кажется справедливым. Но тело говорит не предложениями, а отдельными ощущениями, которые мы осмысляем, и смысл ощущения, в том числе, смысл боли, появляется в момент интерпретации. Если я стараюсь «слушать тело», должна ли я автоматически «верить первой пришедшей фразе»?

Острая боль в медицинском смысле имеет всего два послания: «Остановись», обращенное к самому человеку, и «мобилизуйся», обращенное ко всему организму. При болезни и травме мы останавливаемся и позволяем организму совершать исцеление и восстановление, и даже если мы принимаем лекарства, от антибиотиков до болеутоляющих, они всего лишь помогают организму делать его работу. Послание хронической боли расшифровать сложнее.

С телом и болью бывает трудно договориться. Страдающие от хронической боли часто пытаются определить возможные триггеры и избегать их. Я будто могу договориться с болью, если пойму, что она говорит, что она хочет, но часто боль появляется сама по себе, беспричинно, ниоткуда. Это напоминает об идее пыток у Элейн Скэрри: меня пытают, чтобы я что-то сделала или сказала, и если я сделаю это, боль прекратится. Но что если я невинно осужден на пытку? Если я «не тот человек», я не могу дать нужный ответ или совершить нужное действие. Так хроническая боль ставит человека в позицию того, кого принуждают дать правильный ответ, совершить правильное действие, наконец-то понять, что говорят ему тело, психика, душа. Это рождает бесконечные самодопросы и чувство вины. Каждый раз боль ставит меня в положение пленника: «Что ты должна понять, чтобы я прекратилась?» И если я не нахожу ответа, я начинаю подозревать себя: может быть, я не хочу слышать тело, сопротивляюсь, вытесняю? Через пытку как пример предельного страдания Скэрри демонстрирует, как боль отнимает у человека агентность, а затем делает вид, будто он сам является агентом собственного страдания, ведь он не даёт нужный ответ.

Независимо от причины страдания — болезнь, травма, пытка или сбой нейронной сети — человек переживает собственное тело как агента своей агонии. Боль содержит не только ощущение «моё тело болит», но и чувство «это моё тело причиняет мне боль», отсюда следует диссоциация с телом и отношение к нему и содержащейся в нём боли как к чему-то отдельному, чужому. Некоторые психосоматические объяснения ищут смысл там, где есть сложная причинность, неопределённость, сенситизация, коморбидные расстройства, хронический стресс. Вопрос «что боль говорит вам» может быть полезной как метафора отношений с собой и с телом, но она легко превращается в отдельную психологическую пытку, в которой боль что-то требует, и я должна понять, что именно она требует. Если я пойму — боль прекратится, а если она не прекращается, значит, я пока не поняла, я сопротивляюсь, вытесняю, не хочу слышать, обманывают себя, и значит — боль продолжается по моей вине. Что является ложью. Безусловно, тело и психика связаны, но связь не равна посланию, а симптом не обязан быть зашифрованной речью; у хронической боли всегда есть история, но нет шифра, отгадав который можно одномоментно растворить её навсегда. Работа с болью — это распутывание сложных условий, в которых боль становится необходимой или вероятной.

Кроме голоса самой боли, мы можем слушать чужие людские голоса, интериоризированные внутри нашей психики и высказывающие различные убеждения. Всё, что было сказано врачами, родителями, друзьями и супругами, всё, что было прочитано в блогах и статьях, каким-то образом укладывается в голове. В «Истории боли» Джоанна Бурк ссылается на Витгенштейна, говоря, что слова о боли усваиваются через социальное взаимодействие: взрослые «обучают ребёнка болевому поведению». «Проблема в том, как устанавливается связь между названием и вещью? Этот вопрос тот же, что и: как человек узнает значение названий ощущений? — например, слова «боль». Витгенштейн <...> скромно предложил «одну возможность», а именно: слова связаны с примитивными, естественными выражениями ощущений и используются вместо них. Ребенок поранился и плачет; А затем взрослые разговаривают с ним и учат его восклицаниям, а позже и предложениям. Они учат ребенка новому поведению, связанному с болью. Представьте себе, размышлял он, мир, в котором нет внешних проявлений ощущений — где, например, никто не плачет и не морщится. В таком мире как человек мог бы узнать, что ему больно? Чтобы иметь какой-либо смысл, заключил Витгенштейн, слова для обозначения таких эмоциональных состояний, как боль, должны быть интерсубъективными и, следовательно, поддаваться обучению. Другими словами, наименование «болевого события» никогда не может быть полностью личным. Хотя боль обычно рассматривается как субъективное явление — она обладает «личностью» — «наименование» происходит в публичной сфере». В дальнейшем болевому поведению нас продолжают обучать врачи и психологи. Таким образом, некоторые убеждения — это интериоризированные социальные реплики, то есть «чужие голоса», которые становятся внутренними правилами распознавания и предъявления боли. В таком случае психобразование, которое говорит «боль не обязательно означает повреждение», не попадает в цель. Новое знание не отменяет значимость старого. Можно знать, что убеждение ложное, и всё равно волноваться и испытывать боль, потому что источник «голоса» имеет высокую значимость и порождает сильные эмоции. Внутренний диалог часто бывает похожим на психологическую пытку, где какая-то одна «часть» «допрашивает», другая «ругает», а третья пытается «выжать смысл». Как формируется привычка к такому диалогу?

Обесценивание страдания со стороны значимого человека интериоризируется в механизм оценки боли и болевого поведения. Такие фразы, как «Нечего себя жалеть», «Ты всё преувеличиваешь», «Неужели опять болит?», «Ты просто не хочешь» всплывают в сознании как свои собственные и активируют тяжелые эмоции, пережитые когда-то в подобной ситуации: стыд, злость, беспомощность, обиду, страх разоблачения, неуверенность в своём переживании. Отдельно стоит выделить язвительную и агрессивную фигуру, которой можно дать имя Джокер. Она может обвинять, подстрекать, катастрофизировать, подлавливать, отпускать саркастические замечания: «Ну конечно, как же иначе», «ты сама во всём виновата», «ну что там у тебя опять?», «ну, началось». Этот голос может интерпретироваться как голос самой боли, которая не только мучает физически, но и издевается психологически. В ответ возникает страх с автоматическими мыслями ««ну вот, опять, сейчас всё сорвётся», «я не справлюсь». Метафора уже не описывает боль, а организует внимание, память и ожидание. Религиозные представления об ошибке и наказании свыше и психологические концепции подавленных переживаний заставляют непрерывно искать значение и причину хронической боли: «Что я сделала не так?» Герменевтическая машина боли запускается снова в снова в попытке вернуть в мир привычный порядок, в котором есть прошлое, настоящее и будущее, и у всех событий есть понятные причины, но объяснение не удовлетворяет, вопрос возвращается и запускается новая проверка.

Саулюс Джениусас пишет в «Феноменологии боли», что боль требует «внутреннего диалога», но не любого, внутренний диалог должен становиться осмысленным, иначе он «превращается в «ad nauseam» повторение и усиливает деперсонализацию». Что делает внутренний диалог осмысленным? Способность различать: что происходит в теле, какие я испытываю эмоции, какие приходят интепретации, что я воспринимаю как «голос боли» в попытке диссоциироваться от неё, и что я могу сделать со всеми этими сообщениями. Когда я «слушаю тело», что именно я слушаю: напряжение, пульсацию, тяжесть, тепло, сжатие? Или уже интерпретацию: «это опасно», «это снова начинается», «мне нельзя», «тело против»? А может быть, я слушаю не тело, а чужой голос, который поселился внутри и теперь говорит через тело: «посмотри, что с тобой опять не так». Из-за отсутствия объективных способов оценки люди с хронической болью в основном полагаются на язык, чтобы сообщать о своём опыте, и это сообщение превращается в «историю боли». Врач или психотерапевт может помочь пациенту расшифровывать, что значит его история и вернуть ему способность не просто прислушиваться, но понимать себя, а может окончательно его запутать.