Время и пространство неотделимы друг от друга, с течением времени происходит движение, изменение в пространстве, физическом или ментальном. Время нужно для действий, а действия происходят в пространстве. Описания временного измерения хронической боли таким образом упираются в сужение, уплощение, схлопывание пространства, в котором у нас есть возможность для действий. Этот процесс начинается ещё в теле, где вдруг становится больно совершить движение, распространяется на пространство вокруг — где нам становится сложно работать, заниматься спортом и общаться, и закольцовывается, поглощая ментальное пространство личности, в котором становится трудно помыслить то или иное действие и себя, как субъекта этого действия. Иногда, как в случае когнифобии при мигрени, ментальные действия, включающие в себя работу над статьёй, разработку сценария и даже фантазирование о будущем, становятся опасными, пугающими триггерами усиления боли, тогда время схлопывается до настоящего момента, а пространство — до туго сжатого пульсирующего участка головы.

Время в хронической боли создаёт страх «рецидива», который переживается как угроза бесконечного страдания. Каждый новый повтор переживания боли отменяет надежду на окончание и делает будущее копией прошлого, в которой мы застреваем, как в Красной комнате Дэвида Линча: «Мы встретимся снова через 25 лет». И стоит боли уйти полностью, как возникает страх её возвращения. Через вкус, запах, движение, слово прошлое вскакивает в настоящее — «я это узнаю, это связано с болью» — и окрашивает будущее — «она может развиться». Воспоминание о боли мгновенно возвращает весь старый мир с его беспомощностью и страхом и прежнюю версию себя — себя болеющего. Это может переживаться как вечное возвращение одного и того же, будто время не шло, и всё в жизни обречено повторяться, съедая пространство, которое могли бы занять новые желания, цели, действия. Но мы остаёмся на месте, как Алиса в Зазеркалье, как бы не хотелось нам устремиться к новым горизонтам, боль сдерживает нас.

Вслед за Сартром, Джудит Вагнер предлагает метафору музыки, где боль структурирует реальность как мелодию, где даже паузы (ремиссия, завершение приступа, день без боли) — часть целого, а не «исчезновение болезни». Мы прислушиваемся к этим паузам в ожидании нового «действия», как если бы слушали композицию Джона Кейджа «4:33»: ровно 4 минуты и 33 секунды тишины, на время которых музыканты откладывают свои инструменты и внимают «музыке» вместе со слушателями. «Болезнь нельзя разделить на чередующиеся, отдельные сегменты присутствия и отсутствия болезни и боли; скорее, она структурирована болью, подобно мелодии, включающей крещендо и декрещендо: «Боль, которая проявляется в виде покалываний, за которыми следуют затишья, не воспринимается мышлением как чистое чередование болезненного и безболезненного сознания. Для организации мышления короткие передышки являются частью болезни, подобно тому как молчание является частью мелодии» (Сартр, 1956). Помимо придания болезни структуры и «мелодии», именно боль составляет её: «…каждая конкретная боль подобна ноте в мелодии: она одновременно является всей мелодией и «моментом» в мелодии. Свенеус в своей интерпретации Сартра подчеркивает важный аспект: боль — это не столько объект для научного изучения, сколько феномен, который нужно прожить: «Боль не объективизируется и не осмысливается в первую очередь, а переживается как мелодичный стиль человеческого опыта» (Свенеус, 2015). Аналогия боли с мелодией затрагивает доминирующее влияние болезни и боли на жизнь человека, всепоглощающие качества, которые они проявляют, и их отчуждающее воздействие на тело». Хроническая боль, которая то появляется, то исчезает, похожа на непрекращающийся концерт, что-то вроде Canto Ostinato Симеона Тен Хольта («Упрямая песня»): эта медитативная пьеса построена на многократном повторении музыкальных модулей и может длиться от часа до суток. Мы оказываемся заключены в зале консерватории, где нас отпускают только на время антракта и в буфете предлагают то же меню, что и в прошлом столетии: бутерброды с солёной рыбой, шампанское, кофе и пакетированный чай (желательна оплата наличными). Возвращаясь (не позднее третьего звонка), мы не знаем, какую именно мелодию нам ожидать, но вслушиваемся с предельным вниманием.

«Во временном плане боль изначально вызывает внезапный перерыв. На мгновение человек вырывается из потока повседневной жизни. Боль, особенно острая, завораживает его до такой степени, что он не может вырваться» — пишет Клаудиа Боццаро в «Феноменологии боли». Если мы будем достаточно смелыми, мы можем увидеть в этом возможность передышки. Но хроническая боль делает этот перерыв постоянным, и он превращается в ловушку. «Будущее человека, страдающего от хронической боли, заблокировано. Ему больше не нужно проявлять терпение и ждать, пока боль наконец утихнет. Напротив, осознание того, что он должен перестать ждать, является одним из важнейших прозрений, к которым он должен в конечном итоге прийти. Если ему это удастся, он должен найти способ сделать невыносимое достаточно терпимым, чтобы интегрировать его в свою жизнь». Годами я жила короткими перебежками: от приступа к приступу передвигаешься на мягких лапах, но всё равно рано или поздно он укладывает в постель.

Чтобы преодолеть ловушку, которой становится разрыв привычных времени и пространства жизни, мы можем наблюдать, размышлять и мечтать. Вирджиния Вульф много болела и много размышляла, лёжа в постели, там же она написала своё эссе «Быть больным» (переведено в 2026 в Ad Marginem). Любая болезнь грубой рукой возвращает нас в настоящий момент, и вынужденно устремив свой взор в окно, мы обнаруживаем там... небо. Вернее, могли бы, если бы синеву неба не заменяла нам синева экранов — телефонов, планшетов, ноутбуков, которые всегда рядом и готовы помочь нам вырваться вниманием из плена тела. Но их не было во времена Вульф. «Мы плывем с палками по ручью; в спешке скачем с мертвыми листьями на лужайке, безответственные и бескорыстные и способные, возможно, впервые за много лет, оглядеться, посмотреть вверх — посмотреть, например, на небо. Первое впечатление от этого необыкновенного зрелища странным образом ошеломляет. Обычно смотреть на небо долгое время невозможно. Пешеходы были бы
затруднены и сбиты с толку публичным наблюдателем за небом. Те фрагменты, которые мы получаем от него, искажаются дымоходами и церквями, служат фоном для человека, указывают на дождливую погоду или хорошую, окрашивают окна в золотой цвет и, заполняя ветви, дополняют пафос растрепанных осенних платаров на лондонских площадях. Теперь, подобно листу, или ромашке, лежащей, смотрящей прямо вверх, небо оказывается чем-то настолько непохожим на это, что это действительно немного шокирует. Это продолжалось все время без нашего ведома! — это непрестанное создание форм и их обрушение, это порывы слияния облаков и притягивание огромных верениц кораблей и вагонов с севера на юг, это непрестанное звонкое и опускание завес света и тени, этот бесконечный эксперимент с золотыми лучами и синими тенями, с окутыванием солнца и его раскрытием, с созданием каменных крепостных стен и распространением света — эта бесконечная деятельность, с растратой неизвестно, сколько миллионов лошадиных сил энергия,
была предоставлена ​​сама себе год за годом».

Но приступ мигрени лишает и этого дара. Среди всех видов хронической боли мигрень наиболее жестоко обходится с временем и пространством жизни. В темной, тихой и прохладной комнате, лёжа с закрытыми глазами, невозможно помыслить не только действия в мире за пределами постели, но и само существование этого мира. Более того, невозможно помыслить в принципе: каждая мысль отражается вспышками света перед внутренним взором и усилением пульсации в голове. Никто не может тебя навестить и утешить, голоса и прикосновения жалят чувствительную нервную систему. Время останавливается, и пространство схлопывается. Кто я сейчас? Объемность собственного «Я» начинается пропадать, всё становится плоским или сгущенным в одну точку — точку в виске. Смогу ли я снова стать кем-то, когда приступ закончится?

Когда боль длится достаточно долго, чтобы охватить всего человека изнутри, становится трудно помыслить себя кем-то, кто действует, совершает поступки, существует в линейном времени и движется вперёд. Мы привыкли ассоциировать себя с кем-то действующим, а не просто присутствующим и существующим. И хотя боль может открыть нам новые измерения собственного существа — в которых достаточно просто существовать, сознавать и переживать Бытие — из этого не следует появление новых возможностей в мире действующих людей. Предсказание боли из нейронного процесса превращается в когницию, формируя целый список ограничений — действий, которые «не для меня». Помыслить о движении, общении, работе становится больно не только морально («теперь это мне не доступно!»), но физически: связанные в причудливые цепочки, нейроны несут импульс, который в конце концов выражается во внезапной боли. Боль прорывается из глубин прошлого в настоящий момент, и хотя это всего лишь гипотеза мозга о вероятной опасности, ощущение может быть настолько ярким, что мы не сможем усомниться в том, что эта гипотеза неверна. Когда я думаю о прошлом, я вспоминаю о том, как катаюсь на велосипеде, загораю на пляже, как в первый раз переживаю приступ мигрени в духоте летнего домика на морском побережье, за стенами которого +45 — я вспоминаю пространства и свои действия в них. Если я думаю о море, и при мысли о горячих лучах солнца в моём виске начинает «свербить», так что я скорее закрываю эту комнату памяти, боль забирает у меня не только настоящее, но и по-своему счастливые моменты прошлого. Представьте человека, который на время оказался лишен своей профессии, и думая о себе играющем на рояле или печатающем код на компьютере, он испытывает абсолютно реальную для восприятия боль в руках, которая говорит ему: «Даже не думай». И он больше не хочет думать о прошлом, о себе прошлом, и от этого целостность переживания самого себя начинает истончаться. Теперь я просто больной, я не могу придумать себе другие социальные «персоны» и вынужден искать себе новое «я», с которым могу существовать в обществе.

Мне повезло, что моё «Я» с 9 лет жило в боли и было вынуждено развиваться вопреки её приступам. Она стала частью меня — то ли моим стражем, то ли поводырём. Я не помню того, что Клаудиа Боццаро называет «напряженное стремление к безболезненному будущему». Мне очень хотелось жить, пусть даже вместе с нею — этим постоянным свербением в виске, которое время от времени нарастало, так что сверху опускался «красный занавес», как бархатные шторы, вдруг возникающие из ниоткуда в «Твин Пиксе»: «Тебе пора вернуться туда, где время остановилось, и действия невозможны». На этом фоне боль в спине или ногах, которая тоже мучила меня в юности, казалась ничего не значащей: можно стоять на концерте (и время от времени садиться на пол), можно гулять по парку (ища глазами ближайшую скамейку, но всё же), можно лежать в постели с книгой, рисовать или писать. О, как легко быть юным, пусть даже ты болен! Для взрослого сильная боль — невозможность ходить на работу, зарабатывать на жизнь, водить детей в школу, быть надёжным партнером для супруга и ставить совместные большие цели. И как повезло тому, кто имеет семью, ведь боль ставит много вопросов к самой идее вступить в брак и завести ребёнка.

Предсказание боли твердит о будущем, как цыганка: «ты выйдешь замуж за высокого блондина, через год родишь троих близнецов, и твоя боль никогда не пройдёт» — и мы не в силах сопротивляться этому гипнозу. Если бы только мы могли помыслить, что образы прошлого и будущего не в силах нанести нам вред, и этот самозарождающийся смерч вот-вот развеется. Противясь предложению Клаудии Боццаро «принять несуществование жизни без боли как реальность, даже если воспоминания об утраченном, безболезненном прошлом постоянно напоминают о возможности существования без боли», нам стоит хотя бы помыслить жизнь без боли, помыслить себя не как больного, а как человека, чья хроническая боль — как минимум, частично возвращение прошлого, его вторжение в наше настоящее под влиянием триггеров, которые взывают к тому, что теперь стало призраком.

Будущее человека с хронической болью не «перекрыто», а лишь воспринимается таким: оно становится более хрупким, уязвимым, требующим внимания, но не исчезает. Пусть другие выносят приговоры, нам лучше работать с вероятностными гипотезами. Сегодня я могу снова выбирать, какую музыку мне слушать, потому что ни голос скрипки, ни звон литавр, ни стук барабанов не отзываются в моих висках. И также я могу выбрать больше не слушать мелодию своего тела в ожидании нового крещендо. Этот концерт подошёл к концу, пусть даже на время.