Слово «смысл» в разговоре о боли опасно: оно звучит так, будто боль является посланием, и задача страдающего — расшифровать его, поэтому разговор о смыслах хронической боли легко превращается в метафизическую ловушку. «Смысл боли» как таковой и «смыслы вокруг боли» — это разные вещи. Внутренний «смысл» боли минимален: боль требует прекращения. Всё остальное — объяснения, концепции, моральные конструкции — возникает уже вокруг боли.

Боль невидима, и окружающие могут считать её выдуманной, преувеличенной или имеющей чисто психологические причины, когда нет видимой травмы, гипса, или хотя бы диагноза. Мир видит внешне здорового мужчину или женщину и ожидает, что он будет вести себя как здоровый. Когда социальная легитимность боли зависит от доказательств повреждения, человек вынужден продолжать поиски медицинского объяснения, потому что иначе его боль рискует быть признана «ненастоящей» — и бессмысленной. Отказ окружающих признать легитимность страдания и выразить больному свою поддержку может приводить к возникновению зависти к чужим соматическим заболеваниям, которые дают право на страдание: «Вот у него нашли грыжу в позвоночнике, теперь вырежут, повезло ему, а у меня не пойми что», — и глубокого стыда за подобные мысли.

Хроническая боль может иметь биологические механизмы, но она утрачивает простой защитный смысл, который имеет острая боль: она уже не указывает на повреждение, которое можно обнаружить, устранить и тем самым прекратить боль. Боль нельзя полностью перевести в нейрофизиологический или медицинский язык. В некоторых случаях хроническую боль можно описывать как устойчивую ошибку предсказания, как защитную гипотезу нервной системы, которая продолжает воспроизводиться без актуальной угрозы. В 96% случаев ампутации возникают фантомные боли, поскольку нервная система не торопится обновлять карту тела, исключая из неё отсутствующие части. Но даже эта нейрокогнитивная модель не является полной и поэтому не приносит облегчения больному. Биология боли может объяснять механизмы, сопровождающие боль, но не природу боли как переживания, которое, по словам философа Саулюса Гениусаса, существует только внутри, дано только в непосредственном опыте и может ощущаться не только как непреднамеренное ощущение («просто колет в боку»), но и как преднамеренное чувство, в котором боль заранее имеет значение в опыте и указывает на что-то пугающее.

Любая боль содержит в себе требование прекращения, но непрекращающаяся хроническая боль порождает бесконечный поиск смысла, который сам становится частью страдания. Необходимость осмыслить боль и найти её причину становится попыткой восстановить привычную структуру мира, в котором любое событие имеет причину, развитие и финал, и тем самым снова обрести привычный контроль над своей жизнью, которого, на самом деле никогда и не было. Хроническая боль не только разрушает прежние смыслы, но может предложить взамен новый, на первый взгляд абсолютно разумный смысл: найти причину, врача, упражнение, ошибку, объяснение, после которого всё наконец закончится. Так возникает жизнь, организованная вокруг проекта лечения.

Если прежние смысл разрушены, нужно что-то, что организует жизнь заново. Боль может стать частью идентичности, если жизнь долгое время была организована вокруг её лечения. Бесконечная работа по объяснению, лечению, контролю и предотвращению боли может стать новым смыслом жизни, отодвигая в сторону отношения, работу, творческую деятельность. Это выглядит как борьба за жизнь и часто действительно ею является. Но в какой-то момент лечение может стать главным смыслом в жизни. Что мне делать сегодня? Искать лечение. О чём мне думать? О боли. Что считать сегодня успехом? Снижение боли. Что может ждать меня в будущем? Выздоровление или рецидив. С кем мне лучше общаться? С теми, кто тоже страдает от хронической боли. Лечение остаётся средством, если расширяет возможности, даёт больше свободы, уменьшает страх, позволяет жить уже сейчас. Лечение становится смысловой ловушкой, если сужает жизнь до мониторинга симптомов, создаёт ожидание «настоящей» жизни после выздоровления, усиливает вину за каждый рецидив. Спустя годы, когда боль стала частью идентичности, от неё может быть психологически сложно отказаться: если боль и её лечение перестанут организовывать жизнь, чем тогда заполнить возникшую пустоту?

Извлечь смысл из боли, которая кажется бессмысленной и абсурдной, — это подвиг, который редко удаётся страдающим. Боль отказывается вписываться в справедливый порядок, не желая быть ни уроком, ни наказанием, ни испытанием, ни посланием, ни этапом развития, ни тайной мудростью тела, а просто возвращается, иногда после всех правильных действий, иногда без очевидной причины, иногда в самый неподходящий момент, иногда ровно тогда, когда я уже поверила, что всё закончилось.

При хронической боли вопрос «почему?» обретает разные значения: психологическое, моральное, метафизическое. Поиск метафизического смысла предполагает веру в какой-то порядок в мире, в котором у всего происходящего есть причина. Отчаявшись избавиться от боли, больной пытается изменить её значение для себя, и это может превратиться в попытку придать боли смысл, как будто высокий смысл каким-то образом превратит ее в полезный опыт, способствующий личностному росту, в духе вульгарной позитивной психологии: «Если жизнь дала тебе лимон, сделай лимонад». Для многих попытка найти метафизические объяснения боли может иметь фатальные последствия, если человек придёт к убеждению, что он сам совершил ошибку и является причиной своего страдания. Возможно, самое трудное здесь — признать, что боль может ничего не сообщать, кроме собственного требования прекратиться, и что отсутствие скрытого смысла не делает её менее серьёзной, но лишает меня надежды на то, что где-то есть правильная расшифровка, после которой страдание наконец окажется оправданным.

В мысли, что боль дана «для чего-то», есть, конечно, утешительный соблазн: если боль имеет высокий смысл, значит, она не просто бессмысленная жестокость, не случайность, не сбой, не уязвимость тела, не абсурдное повторение симптома, а часть порядка, в котором всё происходящее имеет назначение, и тогда страдание можно оправдать, включить в личный нарратив, сделать своим духовным капиталом, превратить в доказательство личностной глубины, зрелости, избранности или способности выдерживать больше других. Но за такое утешение приходится платить слишком дорого: если боль дана для урока, а я всё ещё страдаю, значит, я либо не выучила урок, либо сопротивляюсь, либо заслужила наказание, даже если не знаю, за что именно, и тогда хроническая боль превращается не только в телесное страдание, но и в метафизическую вину, где невозможно быть невиновной, потому что само наличие боли уже становится уликой.

Когда боль становится автономной и во всей своей абсурдности и бессмысленности занимает центральное место в опыте человека, тогда всё его существование грозит стать бессмысленным. Парадокс в том, что боль требует осмысления, но одновременно разрушает сами инструменты осмысления. Чтобы определить место боли в жизни, нужен язык, а сильная боль, как показывает Элейн Скэрри, первым делом разрушает язык: она возвращает человека к крику, жесту, словам «больно» и «не могу». Боль одновременно разрушает старые смыслы и производит новые. Каждое новое объяснение меняет сам опыт боли, а новый опыт боли требует объяснения. Кристиан Груни называет это «герменевтическим циклом»: «непрерывный поиск смысла, частью которого является вопрос о причине…»

Но смысл содержится не в самой боли, он может быть создан человеком вокруг боли, вопреки боли, после исчезновения боли, но не обязан принадлежать самой боли. Боль не всегда раскрывает глубину переживания мира, чаще она сужает мир, разрушая профессиональную и половую идентичность, отношения и само будущее. Переживание бессмысленности при хронической боли связано не столько с самой болью, сколько с непониманием того, кем я теперь являюсь, и ради чего мне жить в этом разрушенном болью мире. Поэтому хроническая боль требует осмысления для того, чтобы продолжать жить, но смысл ускользает.

В перспективе энактивизма смысл — это не то, что переживание означает само по себе, а какие действия оно делает возможными, привлекательными или опасными. Хроническая боль сужает поле прежних возможностей: мир уменьшается, закрывается, путь в будущее сужается, привычная деятельность обесценивается, жизнь теряет привычные смыслы, а новые не появляются. Вместо вопроса «почему я испытываю боль?» будет лучше задать вопрос «как изменился мир вокруг меня, и какие я могу найти в нём смыслы, кроме боли?» Боль не нужно наделять смыслом, чтобы признать серьёзность страдания. Напротив, признание опыта боли начинается с отказа превращать её в метафизическое послание. Если поиск смысла сужает жизнь до расследования причин, морального суда над своими прошлыми поступками и ожидания следующего приступа, он усиливает страдание. Если же осмысление расширяет мир — возвращает в него действия, планы, радость и надежду — тогда смысл возникает в восстановлении жизни. Таким образом, задача не в том, чтобы обнаружить скрытый смысл боли, а в том, чтобы наполнить смыслом жизнь, чтобы боль оказалась одним из условий. Жизнь не должна быть отложена до полного исчезновения боли. Иначе боль неизбежно победит, даже если битву с ней удастся выиграть.