В 1985 году, более 40 лет назад, Элейн Скэрри опубликовала книгу The Body in Pain: The Making and Unmaking of the World — «Тело в боли: создание и разрушение мира». Она стала одной из главных точек отсчёта для философии боли: на Скэрри ссылаются, с ней спорят, её исходные положения пересматривают. Элейн Скэрри — филолог, и её книга — это исследование того, что физическая боль делает с языком, личностью и миром человека, которое, по большей части, ведётся на основе документальных описаний пыток.

Боль, по Скэрри, обладает огромной силой: она не только сопротивляется выражению и разрушает речь, но и деконструирует сам мир: «Сильная боль разрушает человеческое “я” и его мир. Пространственно это переживается либо как сжатие вселенной до ближайших окрестностей тела, либо как разрастание самого тела до размеров всей вселенной». Что, если боль создаёт тело, которого раньше не было?

Название моего эссе — сознательная отсылка к этой книге. Но скобки в названии «Тело (в) боли» обозначают смещение вопроса. Скэрри прежде всего спрашивает, как боль разрушает мир и язык. Меня интересует, что происходит с самим телом, а вернее, с его восприятием: как оно исчезает из опыта и возвращается в него; становится чужим или единственно реальным; обретает свою собственную сущность, управляемую не личностью, но болью (когда, по выражению Элейн Скэрри, боль обретает голос); теряет форму или, наоборот, впервые даёт человеку почувствовать: «Я есть».

Значительный вклад в осмысление этого вопроса внёс американский философ Дрю Ледер. В книге «The Absent Body» он описывает один из фундаментальных парадоксов человеческого существования: большую часть жизни тело отсутствует в поле нашего сознательного восприятия. Пока оно позволяет нам действовать (по большей части автоматически, должна заметить), оно не становится предметом внимания. Мы живём через тело, а не наблюдаем его. Лишь когда мы осваиваем новые физические активности, такие, как катание на сноуборде или танец, оно появляется, поначалу неловкое и непослушное.

Однако сама идея «молчащего» или «прозрачного» тела появилась раньше. Французский хирург Рене Лериш определял здоровье как «жизнь в молчании органов». Эту мысль подробно раскрывает Жорж Кангилем в книге «Нормальное и патологическое». Пока тело не требует внимания, человек занят не им, а миром. Концепция Лериша описывает обыденный, но недостижимый идеал здоровья, который нельзя воспринимать буквально: живое тело не обязано быть абсолютно немым, оно устаёт, реагирует на нагрузку, недосып, инфекции и гормональные изменения. Обычно мы теряем тело из виду, когда действуем, но оно появляется снова, напоминая нам о базовых потребностях, и это происходит благодаря работе нервной системы. Требование абсолютной тишины обычно предъявляют к телу люди, склонные к тревоге и фиксации на дискомфорте, и подобные идеи лишь вносят дополнительное напряжение в мир человека, живущего в 21 веке.

Несколько десятилетий спустя, в 1997 году, Дрю Ледер, опираясь прежде всего на феноменологию Гуссерля и Мерло-Понти, развивает более широкую концепцию отсутствующего тела. Он показывает, что тело не просто «молчит», оно становится прозрачной средой нашего существования: мы не думаем о грудной клетке, когда дышим, о стопах, когда идём, или о пальцах, когда пишем. Тело отступает в фон, позволяя миру выйти на передний план. Боль не просто добавляет ещё одно ощущение к множеству других, она меняет саму структуру опыта: то, что ещё секунду назад было прозрачной средой действия, выходит из фона и становится главным событием сознания. Ледер называет это dys-appearance — появлением тела.

Боль превращает прозрачное «я могу» в плотное «я не могу». Действующее тело движется, созидает, коммуницирует с другими телами, владеет пространством. Боль обнаруживает другую фундаментальную сторону воплощения: пассивность, слабость, зависимость, уязвимость. Боль, и всё, что ей сопутствует, зачастую происходит без моего внутреннего согласия. Тело становится предметом пристального внимания. Но становится ли оно более ясным и понятным?

Ясность восприятия боли означает, что я несомненно чувствую боль и ясно понимаю, какая она, где именно ощущение начинается и заканчивается; что это ощущение означает; что и как на него влияет. При хронической боли человек зачастую не может уверенно сказать, что именно болит, насколько сильно, болит ли оно всё время или нет, что и как влияет на это ощущение, что можно, и что нельзя делать. Тело очень ярко присутствует в восприятии, но что именно в нём происходит, и что с этим делать, не вполне ясно. Отсутствие ясного медицинского объяснения, недоверие врачей и отсутствие эффекта от лекарств ещё больше размывают понимание ситуации.

Саулиус Гениусас говорит о «набухании тела» и одновременном «сжатии мира», вторя Элейн Скэрри, которая описывает процесс изменения мира как «сжатие вселенной до ближайших окрестностей тела, либо как разрастание самого тела до размеров всей вселенной». Болезненная зона может быть анатомически небольшой, но феноменологически начинает занимать всё пространство восприятия, организуя внимание, определяя движения и позы, ограничивая жизнь. Зона тела в восприятии может стать огромной, но её образ остаётся размытым. Границы болезненной области расплываются, а количество обстоятельств, способных увеличить или вызвать боль, увеличивается.

Исследования сенсомоторных репрезентаций описывают другую сторону хронической боли. Болезненная область тела может становиться навязчивой на уровне переживания, тогда как различение частей тела, мелких движений и сенсорных событий ухудшается. Нейроучёные Лоример Мозли и Дэвид Батлер предполагают, что возникновение переживания боли связано с паттернами активности нейронных сетей, и описывают, как при некоторых состояниях начинается снижение точности и дифференцированности нейронных репрезентаций, таких, как карта тела. Это может приводить к распределению боли, уменьшению точности движений, ощущению неловкости и скованности. В самом радикальном варианте нарушения сенсомоторных связей приносить боль начинает ампутированная часть тела. Фантомная конечность — физически отсутствующее тело, которое болит.

В «Феноменологии восприятия» Морис Мерло-Понти показывает, что фантомную конечность нельзя объяснить ни чисто физиологически, ни чисто психологически. Он пишет, что психическое и физиологическое должны рассматриваться как две стороны одного способа существования. «Фантомная конечность не является ни представлением отсутствующей конечности, ни простым физиологическим остатком», поэтому нам следует понять, как психические определяющие факторы и физиологические условия «сцепляются» друг с другом. Вслед за этим он вводит идею феноменального тела, которым мы живём изнутри и через которое пребываем в мире. «Мы никогда не движем своим объективным телом — мы движем феноменальным телом», и «наше тело как возможность той или иной части мира устремляется к предметам, которые можно схватить». Объективное тело можно описать как совокупность тканей и отношений между ними. Феноменальное тело — это переживаемое тело, система ощущений, движений, привычек и возможностей, через которую я воспринимаю мир и действую в нём.

Ампутированная конечность остаётся частью привычек, отношений с вещами, она исчезает как объект, но не исчезает как способ быть в мире. «Иметь фантомную руку — значит оставаться открытым всем тем действиям, которые могла совершать только эта рука», как пишет Мерло-Понти. Пациент не хранит в памяти сам образ руки, но его мир организован так, словно его рука всё ещё существует. «Наше собственное тело находится в мире так же, как сердце в организме». Тело не просто расположено среди вещей, оно поддерживает видимый мир, оживляет его и образует с ним одну систему. Феноменальное тело нельзя отделить от среды, задач и возможностей.Мерло-Понти использует идею фантома, что разрушить привычное понимание тела. Если руки нет, но человек продолжает её чувствовать как часть тела, значит, тело не совпадает с анатомией. Фантомная рука отсутствует как объективная ткань, но сохраняется как часть поля возможностей и незавершённых отношений с миром. Фантомная конечность становится у Мерло-Понти одним из центральных доказательств существования феноменального тела — тела, которое определяется не анатомией тканей, а способом присутствия в мире. Именно эта идея впоследствии стала отправной точкой для Дрю Ледера, Саулиуса Гениусаса и других современных философов боли, а также для философии энактивизма.

Когда боль материализует феноменальное тело, она предоставляет ему доказательства существования. Самоповреждающее поведение у больных с пограничным расстройством личности не только помогает справляться с невыносимыми эмоциями и возвращать себе «контроль» над своей жизнью, но и уменьшает диссоциацию и дереализацию. Боль помогает на короткое время снова почувствовать себя живым. В качественном исследовании психиатрических пациентов одна из участниц описывала эмоциональное онемение как состояние, «подобное смерти», а вид крови — как напоминание «я жива». Другие говорили, что повреждали себя, потому что «не могли ничего чувствовать» и нуждались хотя бы в каком-то ощущении.

Дрю Ледер и Рене Лериш описывают «отсутствующее тело» как безусловное благо: такое тело не отвлекает на себя внимание от рабочей, общественной и семейной жизни. Но всегда ли это так?Хроническая боль может становиться онтологическим якорем: через её переживание человек чувствует, что у него есть не просто абстрактное тело, но есть границы: вот это я, и я нахожусь здесь. Я существую, только когда у меня есть тело, а моё тело существует, когда у меня есть боль. Боль — способ воплощения, а отсутствие боли (а значит, ощущения тела) — угроза исчезновения. Боль напоминает, что я — это не только сменяющие друг друга роли работника, родителя, ребёнка, супруга, но и кто-то больший, отдельный, существующий сам по себе. Если боль крепко спаяна с представлениями о себе и является надёжным способом почувствовать себя существующим, то лечение боли может бессознательно восприниматься как угроза личному существованию.

Физическая боль, материализуя тело, напоминает не только о жизни, но и о её неизбежном прекращении, об уязвимости, болезни и смерти. Для одного человека боль означает «я существую», для другого — «я всего лишь тело, которого однажды не станет». «Сознание, прикованное к плоти» — так называется второй том дневников американского философа Сьюзен Сонтаг. Тело легко ставит предел бесконечному в своём потенциале сознанию. Современники описывают Сьюзен Сонтаг как человека с чрезвычайной жаждой жизни, неутомимой энергией и почти непримиримым ужасом перед смертью. На четвёртой стадии рака она согласилась на крайне тяжёлое лечение с очень низкими шансами на успех. В одной из своих самых известных книг «Болезнь как метафора» Сонтаг отказывается описывать собственный опыт рака и предпочитает осмыслять культурные фантазии и метафоры, которыми эту болезнь окружают. Это характерный способ обращения с телесным страданием для интеллектуала: перевести его в область критического анализа и тем самым убежать от него.

Что значит боль для меня? Что значит боль для вас? Существует ли она в объективном или феноменальном теле? Фантомы указывают на то, боль способна изменить феноменальное тело, не совпадая с изменениями анатомии. С каким же телом мы работаем в случае хронической боли, объективным или феноменальным? Какое тело требует лечения, и какое это должно быть лечение? Можно ли дать ответ в рамках этого эссе, когда у нас как минимум два тела, два типа страдания и нескончаемые виды боли?